Этика собственной гибели: военкор о военкорах

Этика собственной гибели: военкор о военкорах

06.08.2015 13:15
1507

Труп солдата ВСУ. Донецкая область.

Ровно год прошел с того момента, как погиб на Донбассе фотокорреспондент "Россия сегодня" Андрей Стенин. В память о нём мы публикуем исповедь его коллеги, военкора Федерального агентства новостей Кирилла Оттера, исколесившего те донецкие дороги. Я не знаю войны. Я не знаю, когда и чем она закончится. Не знаю, что будет завтра, и плохо помню, что было вчера. Но я знаю, кем буду я. Я буду камерой и новым вордовским документом, заряженным аккумулятором и потёртым объективом. Потому что после смерти, естественной или не очень, от военного корреспондента останется только фотография или несколько тысяч знаков, запавших кому-то в душу, да, быть может, портрет в вестибюле информагентства. Для попрания своей и чужой смерти этих мелочей, как оказалось, вполне достаточно. Всё воспринимаемое в этом мире человеком, будь то слово или ландшафт, животное или собеседник, предполагает предварительную наполненность предмета содержанием, выходящим за границы мёртвых названий и классификаций. И вовремя высказанная шутка, и придорожный камень сообщат человеку, потрудившемуся установить причастность предмета к миру людей, гораздо больше, чем скупые энциклопедические данные. Гранит, переборов прозаическую интрузию полевого шпата, станет "береговым гранитом" петербургской набережной. Острóта напомнит о давно прочитанной книге, которую не грех по такому случаю перечитать. Вдруг девушка рядом становится похожей на Прозерпину с картины Россетти. Вдруг вон тот ополченец, идущий по полю, превращается в "его тонкий колосок", — эстетика любого, даже самого трудного момента, дарована нам мирозданием, ради защиты чувств в рамках теорий относительности и теории Дарвина. Только человеку дана великая способность видеть прекрасное в гибели животного на прозекторском столе биологической лаборатории. Прекрасна не сама смерть при вивисекции, но объективная польза для мира и разума, выкупленная ценою маленькой жизни кролика. Работа журналиста, освещающего войну, — такой же выкуп, вручаемый им себе же за надежду остаться живым после смерти. Жизнь, у многих сама по себе паршивая, на войне обретает некоторую органичность. Грязь, липнущая к подошвам. Темнота подвала, в котором ты пережидаешь обстрел. Миска с кашей, из которой до тебя, не помыв её из-за отсутствия воды в водопроводе, ели пригоревшую гречку пятеро. Мат-перемат, хаотичная плотная пальба, осколки, ошметки, обуглившиеся пряжки форменных ремней и оторванные камуфляжные рукава с остатками чьих-то предплечий. Выныривающий из низкой облачности с финальным "у-ух" двадцатидвухкилограммовый снаряд… Красиво? Едва ли. Но эстетика в этом есть. Просто потому, что все, сидящие по ту сторону экрана, почему-то хотят видеть такие вот штуки. Ужасаться, зарекаться не смотреть на это, но, так или иначе, нарушать свой же запрет и пытаться заочно примерить на себя тот кусочек войны, который ты им показываешь. А значит, рассказывать о разрушенных домах и сгоревших танках надо так, чтобы, ужаснувшись, зритель и читатель увидели за смертью неминуемое торжество жизни. Победу, стойкость, несгибаемую людскую волю — и свою собственную волю тоже. Иначе умрёшь задолго до смерти. Я, признаться, не помню, как мы входили в Углегорск в начале февраля. Не помню и зачистку, которую снимал, поминутно вынимая из камеры и запихивая во внутренний карман куртки стремительно садившийся на холоде аккумулятор. Но я помню две сцены, и поныне примиряющие меня с глупостью моей и неистребимой верой в то, что смотрим мы на мир "как сквозь мутное стекло", не желая и не стремясь видеть тщету наших стремлений. Я не знаю, как звали того украинского майора, надвое развалившегося вдоль дорожки, что вела ко входу в особняк из розового кирпича за кирпичным же забором. В особняке находился то ли штаб, то ли командный пункт. Служил майор в 26-й артиллерийской бригаде из Бердичева. Одна половина майора, пытавшегося добраться до подвала во время обстрела, лежала правее тропинки, примяв берцем записную книжку и пробитый насквозь магазин АК. Другая же половина, исторгавшая во время последнего рывка то ли молитвы, то ли матюги, покоилась слева, разведя чуть согнутые руки в неком подобии жеста, обычно выражающего смирение… "Ну что ж теперь поделаешь!" — разводили руками полмайора. И никому из только что зачистивших дворы и закоулки ополченцев не было дела ни до первой половины, ни до второй. Единственным существом, проявлявшим интерес к мёртвому артиллеристу, был серый кот, с аппетитом выедавший мозги из раскроенного офицерского черепа. Я снимал. Ни страха, ни отвращения, ни удивления не чувствовал я тогда. Увидев запретное, глаза твои не сообщают мозгу истинное содержание картинки. Они фиксируют её, подобно матрице камеры. Только через месяц после возвращения из командировки майор этот на пару с котом крепко утвердились в моих снах. Не любой ли на моём месте снял бы это мелкомасштабное буйство природы, пробудившейся по воле случая, раскрывшей передо мною своё хтоническое нутро? А второй эпизод случился через десять минут после выхода из того дворика. Я и теперь всякий раз вспоминаю то прошитое осколком крыло БМП, нависавшее над грязной гусеницей. "Бэха" ополченцев, только что прогнавшая взвод противника в район шахты, вернулась к блокпосту у перекрёстка. Остывающий двигатель ещё дышал паром. На машину падал ленивый снежок, тая в маленькой красной лужице, скопившейся у стыка крыла и корпуса. Смертная патока жидкими бусинками часто капала на грязную гусеницу, и не было сил отвести глаза от красного ручейка. Кровь всё капала и капала, а я смотрел и смотрел. Кто сидел на броне, обуреваемый яростью атаки? Сколько было лет бойцу, срезанному с брони осколками мины? Не ведаю. Ополчение взяло Углегорск и двинулось на Дебальцево, захлопывая котел со всем, что в нём варилось. Много ли информации в отснятом материале? Да нет там никакой информации. И снято криво, без учёта композиции, без чувства кадра… Много ли толку от капель крови на чёрном снегу или от фотографии майора, чей мыслительный аппарат стал рационом безымянного кота? Никакого. И красоты, разумеется, никакой. Только кровь и грязь, смерть и война. Но есть этика. Потому что эти кадры, как и огромное число других фотографий и видеороликов — снятых куда более достойными людьми — заставят зрителя задуматься над судьбой человеческой. Над тем, каково быть украинским майором и ополченцем-дончанином. Бабушкой, убитой осколком снаряда под Чернухино. Девушкой, погибшей на автобусной остановке на Боссе. Каково лежать на грязном асфальте, на жирном чернозёме и незрячими глазами таращиться в серое небо, прося у него ответа на заданные с опозданием вопросы. Пусть хотя бы иногда фотография и статья заставляют вас ужаснуться и осудить тех, кто начал войну, кто погонял её вожжой своих шкурных интересов, кто, именуя себя защитником общечеловеческих ценностей, гнал людей на убой, попутно благословляя на убийство. Я работаю на войне меньше полугода и считаю, что не видел войны. Войну видел тот, кого от неё тошнит и воротит, но кто продолжает рассказывать о ней, неся груз непонятного порой даже себе внутреннего долга перед кем-то нездешним.  

Кирилл Оттер
Силуанов назвал условия пополнения Резервного фонда во второй половине года
Закрыть