Нажмите CTRL + D, чтобы добавить в закладки эту страницу.

Лента новостей
Поиск
loop
Новороссия
Военкоры ФАН: У войны есть своя логика, но нет откровений

Военкоры ФАН: У войны есть своя логика, но нет откровений

17:08  22 Апреля 2015  /обновлено: 5:09  27 Октября 2015
1575

Военкоры ФАН: У войны есть своя логика, но нет откровений

Военкоры Федерального агентства новостей В войну всегда с трудом верится, когда она далеко от тебя, а над тобой мирное небо. Но когда мы читаем репортажи наших военных корреспондентов, у этой войны появляются имена и лица, обнажаются факты, вспыхивают человеческие эмоции. Военкоры Федерального агентства новостей Кирилл Оттер и Роман Сапоньков побывали в нашей редакции во время короткого отпуска между командировками и рассказали о журналистской работе на фронте. - Ребята, как вы попали на эту войну? Роман: - Я до этого работал стрингером в ТАСС, в «Интепрессе», в «Коммерсанте». В основном ездил по Чернобылю, в Чечню заскакивал в 2005 году, в Абхазию, в мирную тогда Сирию, в Ливан. Поехать на Донбасс я захотел, потому что надоело сидеть в Петербурге. Приехал в начале январской кампании, быстро влился в людской поток, в кураж, органично в руках образовалась камера, и я начал снимать видео, фоторепортажи. У человека, который туда приехал, три варианта: он либо берет в руки оружие и начинает воевать в ополчении, либо идет в гуманитарный комитет, либо становится журналистом. У войны своя логика. Когда тебя там спрашивают: «Ты кто?», ты не можешь ответить: «Я просто приехал посмотреть, что у вас тут творится. Кирилл: - Не скрою, что когда начались события на Майдане, я даже сочувствовал Украине. Но после того, как эта ситуация с Майданом превратилась в гражданскую войну, все стало ясно. Я был в Крыму в это время, мы уехали лазать по скалам и вечером 2 мая вернулись туда, где мы жили. Хозяева встретили нас с совсем другими глазами, стали рассказывать, что произошло в Одессе. Люди понимали, что если бы не случился Крым, с ними произошло бы то же самое, что в Одессе, только намного хуже. Все были преисполнены ужаса от того, что люди из Правого сектора* там творили. И тогда уже я подумал, что Украина меня не минует, и Донбасс меня не минует. Я искал пути поехать туда в качестве журналиста. Мне предложили такую поездку, и 6 ноября я приехал в Донецк, где сразу началась работа.

На Донбассе нет вообще никаких правил

- Вы быстро адаптировались к военным условиям? Роман: - До поездки на Донбасс я считал, что в Ливане была война. Сейчас я понимаю, что там - цивилизованная стычка между арабами и израильтянами. С предупреждениями, попытками не стрелять по местным жителям, по журналистам. На Донбассе же нет вообще никаких правил. Стреляют по всему, что движется, в том числе, и по журналистам. Донбасс – это настоящая война с применением артиллерии, а до недавнего времени, еще и авиации, с бомбардировками, с широкими массивными стрелковыми обстрелами. Это жуткая война. Кирилл: - Украинская сторона навязывала с самого начала и продолжает навязывать войну без правил, когда обещается одно, но оно не делается. И, разумеется, сторона ополчения не остается в долгу. Вести себя, как джентльмены, в таких условиях совершенно невозможно. И правила для военкоров простые: не надо лезть туда, куда заведомо не хочется лезть. - Были случаи, когда это правило вас выручало? Роман: - Был случай, когда я по ошибке оказался в Углегорске. Ехал снимать гуманитарную миссию, но у военных медиков было много работы , и про меня забыли. Я остановил людей на «копейке», которые под обстрелом, под шальными пулями ехали спасать своих пожилых родственников. Пока мы ехали, я пытался опознать поворот перед Углегорском, но проморгал. Остановились, смотрю: группа солдат стоит. Я их спрашиваю: «Что это?», они говорят: «Это Углегорск». Так я оказался на его окраинах. Роман Сапоньков на передовой Роман Сапоньков на передовой Ребята очень душевно ко мне отнеслись, дали каску, сказали: «Тут ложись, тут беги». Нас сначала обложили минами традиционно, потом постреляли еще, когда стало потише, все выбрались и говорят: «Давай, мы тебе покажем Углегорск. Мы сами тут боимся ездить». Съемок из Углегорска на тот момент практически не было: я одним из первых заходил туда и, конечно, очень захотелось показать, что там творится. Я уже сел в машину, но мне внутренний голос сказал: «Все, выходим и никуда не едем». Я честно сказал ребятам, что мне страшно, и я не поеду. Они с пониманием к этому отнеслись, сели и поехали сами, в итоге попали под обстрел, ни убитых, ни раненых не было, им только пробили два задних колеса. Но вот это чувство, что ни в коем случае туда не надо ехать – оно присутствовало, и я ему доверяю». Кирилл: - Очень важно еще, чтобы тебя просто «не взяли на понт», говоря грубым полевым языком. В начале декабря случилась очень показательная история, после которой я пересмотрел свои взгляды на то, как надо ходить в зоне непосредственного огневого контакта, как можно общаться с ополченцами, как с ними общаться заведомо не стоит и как реагировать на их призывы. На тот момент я был уже очень обязан нескольким разведчикам из разнообразных кавказских республик, парням лет 22 примерно: они меня возили на боевые позиции. Они подошли и сказали: «Кирюха, пойдем с нами вместе, сейчас посмотришь, выйдем из «зеленки», оттуда виден украинский блокпост – фотки будут ммм!». Мы туда отправились, но не успели выйти из «зеленки», как с того самого здания, куда мы должны были войти и откуда снимать украинский блокпост, до которого было примерно 400 метров, нас начали накрывать из пулемета. И, рухнув мордой в снег, перемешанный с грязью, я понял очень многое, потому что пули какое-то время свистели рядом-рядом-рядом, а потом в какой-то момент произошел резкий рывок, который меня с живота перевернул набок. У меня был рюкзак, в нем лежал фотоаппарат с объективом, я даже не успел достать его. Бронежилета на мне в тот момент не было, я его оставил в машине. Сначала я подумал, что попадание есть, а боли я не чувствую, потому что мне, возможно, перебило позвоночный нерв. Но потом начал как-то шевелиться, плотность обстрела несколько упала, потому что ребята сами начали стрелять по этому зданию, в поле выехал БТР, который начал лупить по третьему этажу, откуда велся огонь, потом прибежали ребята с блокпоста с автоматическим гранатометом. В общем, заставили противника ретироваться. Был полноценный бой, и главное, что до камеры не дотянуться, потому что надо очень быстро уползать в эту «зеленку». Когда мы в машине доехали до блокпоста в Петровском районе, я снял рюкзак и понял, что попали в него: сверху было входное отверстие, снизу выходное. Я начал оттуда доставать части раздробленного объектива: его задело прямо на фотоаппарате. Помню, что перебирал эти куски пластика и стекла, выкидывал в лужу и понимал, что больше я на подобный понт не поведусь никогда. На призывы пойти куда-то и снять пару эксклюзивных кадров, которые, вполне возможно, не окажутся эксклюзивными. Роман: - На самом передовике военкору делать особо нечего, потому что там снимутся в лучшем случае бегущие куда-то ноги и разрывы. Самое интересное снимается в километрах двух-четырех от фронта, когда происходит какое-то движение, действие, когда зашли и заняли какую-то территорию. Если говорить еще о правилах, то самое важное – это владеть обстановкой, хотя бы топографию в уме представлять, иметь визуальные ориентиры. Военкоры за работой Военкоры за работой Кирилл: - Знать и понимать приметы передовой – это очень важно. Если идешь, и вдруг заканчивается эта прифронтовая суета, движение техники, броневиков, исчезают куда-то бойцы, при этом спокойно и никто не стреляет, значит, что до противника осталось буквально метров 600. И если вы с ним пересечетесь, то он вас встретит, как он обычно встречает. Что касается еще одного из основных правил – это если и не представлять себе технические характеристики различного вооружения, то хотя бы примерно понимать, что по тебе летит – по характерному звуку, по разрывам. Потому, что если пролетает мина, 120 мм или 80 мм, это, право слово, не так страшно и спрятаться от нее проще, чем спрятаться от гаубичного снаряда. - В этой поездке под обстрел попала ваша машина. Как это было? Кирилл: - Все было довольно прозаично. Я оставил машину заведенной, мы буквально отошли за угол здания, и рядом упала мина, осколок которой вмял левое колесо, порвал рычаг. Открылись подушки, и машину пришлось эвакуировать. Минометчики меня, конечно, не видели, они стреляли со стороны Авдеевки, это был разовый выезд диверсионной украинской группы. Если это и были целенаправленные выстрелы, то по толпе, которая собралась получать гуманитарную помощь – хлеб, консервы и так далее. Роман: - Мое личное мнение: не стоит находиться в тех местах, где давно ведутся позиционные бои, в которых и одна и другая сторона давно пристреляла каждый метр. Характерный пример был в районе Второй площадки в Донецке, куда мы вместе с ребятами из гуманитарного комитета повезли продукты. Обстреливают этот район постоянно, у них все нанесено на карты. Мы стояли, снимали, они били по соседнему квадрату. Мы слышим: бьет далеко, даже не слышно гула снарядов, только разрывы. И вдруг прямо «положили» по нам. - Целенаправленно по вам? Кирилл: - Мы так и не поняли, но судя по тому, что нам рассказывали знакомые из гуманитарного комитета, когда они приезжают в район, об этом часто сообщают корректировщики из местных. Такие тоже есть – человек живет в районе, который постоянно обстреливают, и при этом еще корректирует огонь. Я не знаю, за какие синекуры он это делает, но говорят, что случаи не единичные. Сразу после того, как по нам положили два полубатарейных залпа, еще один снаряд лег на Кремлевский проспект, где в это время ехал автобус. Из автобуса, правда, при первых залпах успели убежать и водитель, и пассажиры.

Появляются «свои» и «чужие» – хочешь ты этого или нет

- Как на фронте относятся к военным журналистам? Роман: - К российской прессе отношение хорошее. Когда приезжаешь на передовую, народ очень тепло относится, удивляется: «Как вы сюда приехали, мы думали, вы сидите в тылу в Донецке». Пытаются помочь, экипировать, стараются прикрыть. С удовольствием передают приветы родне, очень распространено украинской стороне передать привет, пожелать всякого разного и Порошенко и остальным. Много ополченцев, у которых семьи остались на территориях, занятых украинцами, не все хотят светить лица. Поэтому когда приходишь в подразделение, надо сразу спрашивать: «Ребята, всех можно снимать?» Кто-то говорит: «Нет», и ты не снимаешь. Если выполняешь элементарные просьбы, в целом атмосфера дружелюбная. Кирилл: - Я практически не встречал негативного к себе отношения. Иногда люди в запаре после боя могут на тебя цыкнуть, сказать: «Зачем ты сюда приехал, тебя тут только не хватало». Обычно, видя машину с московскими номерами и понимая, что перед ними журналисты из Центральной России, люди относятся очень дружелюбно. Иногда отпускают суровые фронтовые шутки, которые тебя сначала вводят в замешательство. Я помню, как мы приехали первый раз на позиции батальона «Восток», и люди с блокпоста театрально посуровели, выставили пулемет нам в лобовое стекло, и с блокпоста раздалось на украинском: «Жаль, что виселицы нет, тут заехал москаль. Или прекрасные гаишники, которые остановили нас возле цирка в Донецке. Мы опустили стекло, хотели что-то спросить, как куда проехать. Они очень посерьезнели и на украинском сказали: «Вы откуда, хлопцы, вам до Киева?». В целом, отношение ровное, с большой долей юмора, который дончанам очень свойственен. Исключительное гостеприимство: если ты попадаешь в их расположение или на позиции, то чаем напоят, салом накормят и позаботятся о безопасности. Я никогда не забуду одного человека и очень надеюсь увидеться с ним в следующий наш приезд. У него позывной «Шаман», он из третьей бригады. Когда мы с ним выходили на простреливаемый перекресток возле Углегорского железнодорожного переезда, он – поначалу очень суровый и всячески демонстрировавший, что зря я сюда приехал, – выходя на этот перекресток, сказал: «Давай сначала выйду я, потом выйдешь ты. У меня дети и внуки есть, а тебе еще есть, чем заняться». И вышел первым. Слава Богу, ничего не случилось, но после этого мне эти ребята стали очень близки. Роман: - Когда ты вышел на передовую с людьми, вы все рисковали жизнью, ели одну тушенку из банки, ты угощал их сигаретами, как после этого как можно делать вид, что ты к ним нейтрально относишься? И так же равно уважаешь противоборствующую сторону? Для фронта это нормально – более уважительно относиться к той стороне, на которой ты сам побывал. Для тебя появляются «свои» и «чужие» – хочешь ты этого или нет. Ты произносишь «наши» – и все понимают, что это сторона ополчения. Говоришь «они» – и ясно, что это украинцы. Поэтому когда мне говорят про журналистскую этику, я отвечаю, что на фронте ее, к сожалению, нет. Объективность – это когда ты снимаешь репортаж, в котором кто-то стреляет, кто-то бежит, идут беженцы. При этом ты честно говоришь: вот беженцы, вот подразделение ополчения, столько техники было подбито, столько-то потерь понесено. С украинской стороны столько-то солдат погибло. Если ты видел пять украинских солдат, ты не будешь врать, что их погибло сто. - Солдатам нравятся ваши репортажи? Кирилл: - Они нам говорят: «Вот ваша работа – это да, я вами восхищаюсь». Я говорю: «Чем вы восхищаетесь? Мы приезжаем под шапочный разбор, а вы здесь воюете, вы защищаете свою родину, свою страну. Вы – это соль земли Донбасса». Они опять говорят: «Мы-то ладно, а те, кто о нас расскажут... Нам нравится, как вы о нас рассказываете».

Чем дальше от фронта, тем больше легенд

- Как вы выбираете, какой информации на фронте доверять, как проверяете ее в условиях войны? Роман: - Мы когда приехали в Дебальцево, там стояла толпа прессы, и ребята ополченцы сказали, что есть люди, которые могут рассказать, как украинская сторона расстреливала из зенитной установки мирных граждан. Естественно, первый вопрос при этом: покажите место расстрела. После этого начинается: «Это не я видел, это мой друг видел, или даже мне позвонил мой друг из такой-то бригады, а он врать не будет, потому что ему рассказал его лучший друг…» Это гарантированно неправда. Так фильтр и возникает. Мы сами заходили в освобожденные города, спрашивали местных жителей, как что здесь было. Но чем дальше от фронта, тем больше появляется историй и легенд. Кирилл: - И тем больше людей, которые лично первыми входили в Дебальцево, брали аэропорт и так далее. Выдумывать какие-то истории о зверствах украинцев, о ватниках, о негритянских наемниках – не тот формат, в котором стоит работать на фронте. Этим могут заниматься люди, которые сидят далеко, в тылу, в Крыму, в Москве. - В Интернете поднялся шум из-за вашей видеозаписи, на которой в туман стреляет гаубица, а на фоне слышен ваш смех. Что не так поняли зрители и что там на самом деле происходило? Кирилл: - История наполнена огромным количеством домысленных вещей, причем домыслены они нашей либеральной общественностью. Мы гостили у третьего гаубичного артиллерийского дивизиона, приехали к ребятам в Енакиево с Ромой, а нам на хвост упал еще Саша Жуков, который на тот момент работал стрингером Russia Today. Это было за день до перемирия. Стоял жуткий туман, кошмарная грязища на поле, видимость метров 20, только по какому-то звуку мы обнаружили гаубицу. Пока были на батарее, поступила команда готовиться к стрельбе. Поступили разведданые о том, что напротив стояла такая же батарея, и к ней по небольшому участку дороги подвозили снаряды. Ребята сделали несколько выстрелов, мы это засняли. Зрелище великолепное, очень красивое. До этого мы сами попадали под обстрел, а тут увидели, как гаубица стреляет на нашей стороне. Я был на первых стрельбах ночью, и когда в ночи в кромешной тьме среди дождя и тумана вдруг вспухает огромный огненный шар с безумным грохотом, уходит куда-то далеко-далеко снаряд – так, что ты даже не слышишь его разрыва, кажется, что за плечом у тебя встал сам Марс, похлопал тебя по плечу и сказал: «Мальчик, ты находишься в моей вотчине, никуда ты от меня уже не денешься. Мы там посмеялись, и это был смех не то что нервический, но такой, когда ты понимаешь, что сейчас полетит «ответка», и ты будешь сидеть в окопе. Потом мы приехали сюда же уже в день перемирия: заснять это оружие молчащим, и в один день выложили в интернет. После того, как это видео попало в youtube, сразу появилось огромное количество комментариев и просмотров. В том числе либеральный блогер Дмитрий Алешковский, а за ним Рустем Адагамов выложили «скандальное видео о том, как ужасные русские журналисты радуются, когда артиллерия террористов стреляет по мирному городу Дебальцево». Причем, на позиции жуткий туман, стреляет одно орудие – и конечно, всем видно, куда оно бьет. Дальше нам начали приходить разнообразные угрозы. Диапазон угроз начинался Гаагским трибуналом и заканчивался тем, что «ты приедешь в мск, я тебе набью морду». Либеральные блогеры, называющие Россию агрессором, предлагали «этим журналистам отрезать руки, языки, перерезать глотки. Роман: - Это была смесь идиотизма и истерии. Мы поспрашивали наших знакомых военкоров, старших товарищей, хотели понять – может, мы и правда перегнули палку. Они нам сказали даже не обращать внимания.

Мыслей после увиденных ужасов не возникает

- Тяжело писать тексты о войне? Кирилл: - Мысли приходится выуживать. Это не борьба с их переизбытком, а борьба с их недостатком. Сидишь, пишешь, а в итоге у тебя получается материал на 3000 знаков, и ты понимаешь, что больше написать не можешь, да и не надо по этому поводу что-то говорить. Модус языка меняется: ты хорошо мог бы рассказать об этом с матом, шутками, прибаутками. А рассказывать об этом цветистыми предложениями смысла не имеет. Мудрый поймет, а люди, которые будут тыкать пальцев в очередной кадр – «о, оторванная нога, о, сгоревший танк» – для них есть видео, а статей еще не придумали. Иногда картинку уже не надо ничем дополнять, и мыслей после увиденных ужасов войны не возникает. Это какой-то ледяной кубик, который если и растопится, то лет через 20. Истории хочется рассказывать о конкретных людях. Мне, прежде всего, близки люди на войне. Крайнее состояние сознания, крайнее состояние психики, которое на людей влияет очень по-разному и в некотором образе одинаково. Для меня человек на войне – это спящий на открытом воздухе солдат после боя или в промежутке. У меня есть такое фото – прислонившись к стене, человек дремлет, обняв автомат. Мой образ – это спящие ребята, которые притомились, привалились друг к другу, но просыпаются мгновенно. Или когда мы приехали на только что занятые ополченцами бывшие украинские позиции, откуда бежали войска, и ночь провели там. С утра выходишь, садишься к костру, около которого сидел полночи, рядом на вытащенной койке лежит человек с блаженной улыбкой, прижимая к себе автомат, дремлет. Рядом теплится костерок, сидят его два товарища: «О, репортеры, доброе утро». Вот это война». - Какие воспоминания с вами остаются после возвращения домой? Кирилл: - У каждого есть своя деталь. У меня вот есть в Углегорске воспоминание. Украинские взводы отходили в сторону шахты, и за ними последовала БМП ополчения. Украинские войска успели развернуть миномет в сторону БМП и влепили по ней. На броне сидела штурмовая группа, по кому-то попало, по кому-то не попало, зацепило саму машину. И когда она вернулась в Углегорск, остановилась у забора, и мы вышли оттуда к ней. Она еще была разгоряченная. Я хорошо запомнил надкрылок, который висел над гусеницей: он был запорошен легким снежком, а на нем была кровавая лужица, с которой мелкими каплями капало на гусеницу. И, казалось бы, совершенно обезличенная картинка, но ты отлично понимаешь: это все, что осталось от конкретного человека, который еще полчаса назад в горячке боя, окрыленный победой, мчался на броне этой БМП по полю. Но в один момент все закончилось. Роман: - На войне все начинается очень резко и очень резко заканчивается. И грань между тишиной и полным бардаком и адом очень тонкая. И еще одна из особенностей войны – тебе становится по барабану на лежащие трупы, на них смотришь, как на манекены. Кирилл: - В этом опыте попадания на войну ожидаешь каких-то «инсайдов», ожидаешь откровений, что вот сейчас тебе откроется вся подноготная человеческой сущности. Но открываются детали, и выплывают они не из общего антуража – разорение, боль, кошмар, сидишь в окопе и молишься всем богам. Нет, уже потом, когда смотришь свои фотографии. Это вещи, с войной напрямую не связанные, но во время войны приобретающие совсем другое значение. Например, у монастыря возле аэропорта стоит велосипед. Здания монастыря все иссеченное снарядами. Тишина полная, первый день декабрьского перемирия. Я шел мимо и задел за руль, жалко звякнул звоночек. Вот это, наверно, война. Скоро наши военные корреспонденты снова уезжают работать на Донбасс. Мы желаем им удачного стечения обстоятельств, здоровья и сил, достойных репортажей. Ждем новых впечатляющих фотографий и пронзительных текстов и, конечно, ждем их возвращения домой с войны.

* Организация запрещена на территории РФ.

Евгения Авраменко
Закрыть