Пожилые люди до последнего не покидали территорию родной земли, буквально цепляясь за свои дома. ВСУ практически никого не жалели, а помощь пришла неожиданно — старикам помогли спастись от обстрелов бойцы ЧВК «Вагнер». В авторской колонке для ФАН военкор, поэтесса Анна Долгарева расспросила пожилых людей об их текущей жизни в непригодных условиях.
Постоянные обстрелы, пребывание в подвале, страх и слезы мирных жителей. Колонка Анны Долгаревой
Полусон — казенные стены, старенькие диваны, старики сидят и смотрят телевизор. Чем-то это напоминает детские воспоминания о больнице: полускрытой тревожностью в глазах, усталой размеренностью движений женщин за столом. Одна из них — дежурный врач, а вторая специалист по МЧС. Рядом столовая, старики неспешно доедают ужин. По телевизору какой-то сериал без конца и начала, но надо же чем-то занять себя, поэтому они смотрят.
— Начали стрелять в окна, начала плакать — тихо, чтобы не мешать остальным, говорит пожилая женщина. А военные сказали: «Идемте с нами в подвал».
Ее зовут Татьяна Михайловна, она из Клещеевки, что под Артемовском (Бахмутом). Она все время повторяет это: «военные сказали: «идем в подвал». Во время обстрела ее спасли «Вагнера», в форме без знаков различия. Сначала увели в подвал, потом вытащили под обстрелом.
— Говорят: «идем в подвал». А тут за хатой те, с Украины, в каждый дом стреляли. Моего дома и нет, один фундамент остался. Я в другом была, меня там наняли за хозяйством смотреть. Они начали стрелять днем, часов девять было. Я думала, что кастрюлю сейчас затоплю, чувствую, в окна стреляют. У хозяев штор нет на дверях и через них стекло летит. Через окно и в двери аж летит стекло. Я вышла, плачу, а военный говорит: «не плачьте, идемте с нами в подвал». По-русски он разговаривал, поняла? А те, что в каждый дом стреляли, те по-украински.
Она начинает плакать, в уголках глаз набухают слезы, катятся по желтой морщинистой коже. Она сама говорит на суржике с преобладанием украинской речи, ей непонятно происходящее.
— Военные сказали: «Михайловна, вы не плачьте, все будет хорошо». Пошли мы, по полю шли, и до Зайцево. Мне тяжело было идти, они носилки сделали. На носилках туда дальше несли. Там грязь, пеньки вот-такие, летит, свистит, падает. Страшно. Одного парня ранило, который мою сумку нес, двадцать три года ему было. У него из головы кровь шла, из ноги кровь. Он вперед пошел, а мы сзади шли. Военные под руки взяли «идем-идем» говорят, сейчас зайдем в подвал.
Она снова и снова возвращается в этот подвал. Снова и снова.
— В Зайцево вышли, потом в Первомайск, потом вот сюда отправили. Только здесь спать начала, а до этого и не спала, — жалуется она, смотря на меня ясными детскими глазами.
Другого старика зовут Вадим Геннадьевич, он из Артемовска, жил в районе мясокомбината.
— Жестко. Жестко. Только вывезли и сразу все уже сравняли с землей. Две последние улицы, там, где мы были. Ночью вывозили. Мы в подвале сидели. У нас 10 прилетов за полчаса в одну крышу нашу было. Там невозможно было выйти, не то, что посмотреть. Летало все вокруг, у меня ранение в одном месте.
— Кто стрелял?
— Из подвала не видно, — пожимает плечами.
— Вернетесь в Артемовск, когда его освободят?
— Там мой отец еще остался и могила матери. Хотелось бы. А там уже... Два дома было, оба разбиты. Во втором доме и собака осталась породистая — убило ее. Кота убило. Весь инструмент мой рабочий, который был. Все полностью, вообще нет ничего. Надо бы, конечно, приехать, могилу хотя бы матери убрать.
Те, кого в последние дни вывезли из Соледара, Клещеевки и Артемовска — почти сплошь старики.
— Ну а что вы хотите? Молодые уехали раньше, а старики до последнего цеплялись за дома, — рассказала МЧСница, — я помню, мы в 2014 году буквально заставляли таких уезжать из-под обстрела. Я в одном селе сказала: «если вы не уедете, то я здесь сама останусь». Только это и помогло.
Михал Михалыч, впрочем, крепкий, округлый дядька, еще не стар — ему пятьдесят три года. Видно, что у него это будущее — оно, по крайней мере, есть. Я не сразу понимаю, почему его речь так отличается от прочих: в нем проступает не то чтобы оптимизм, но будущее. Какое-то будущее в нем есть, в этом мужичке, переехавшем в Артемовск в свое время из Одессы, словно он планирует жить, а не доживать остаток жизни, выдранный из земли.
— Где я жил, район Мясокомбината и от кладбища, улица Силикатная, улица Глиняная до Шампанского и район Мясокомбината половину ЗСУ уничтожили, сравняли с землей, — рассказывает он.
ВСУ он называет так, как было принято у них «Збройни сылы Украины».
— Они сначала у нас стояли, потом отошли. И они вот эти улицы уничтожили, сравняли дома с землей. Там воронки. Кое-где только стены остаются. У меня сваха жила на Глиняной 34, она когда-то работала в ВТБ замдиректором. ЗСУ к ней зашли, связали, принудительно в машину и в Константиновку. Зачем? Не знаю. Мы неоднократно с женой попадали под их обстрелы, ей разорвало сзади ногу. В трех домах от нас в дом попало, на Силькоровской улице. Мародерили... Мне доверили дома, смотреть за ними. На улице Силикатной 43, угловой дом, там Борисенко Саша жил. У него была 99 модель жигули в хорошем состоянии, велосипед и так далее. Машину забрали в конце декабря, когда ротация была, ушла машина. Второй дом, если смотреть с кладбища, Андрей там живет. У него гараж был закрыт, мы пошли за дровами — смотрим, гараж открыт. В гараже была плазма. Теперь нет ее. Все разбито, все раскрыто.
— Неужели, ВСУ — ЗСУ — на подконтольных территориях вели себя как захватчики? Неужели все настолько плохо? Может быть, все же было — что помогали кому-то, что сделали что-то хорошее? (Не знаю, почему раз за разом я задаю этот вопрос; журналистский адвокат дьявола сидит у меня на плече и требует не превращать материал в пропаганду).
— Есть разные люди, да. Есть и хорошие, есть и разные. Вот когда была житомирская бригада, они подарили мальчику свата, Влад его зовут, торт, консервы, кока-колу натуральную, ну, много чего. Маляча его звали или Малеча. Ну, как-то по-ихнему. Разные люди есть. Есть хорошие. Мы ходили за дровами — нормально все было. Потом в другой раз пошли утром, в день ротации, нас обстреляли над головами, чтоб мы не ходили за дровами. Разное бывает.
После ранения его жену отправили в Польшу и связь с ней прервалась. Несмотря на всю его основательность, в голосе слышится тревога, когда он снова и снова возвращается к этой истории: как они с женой Наташей шли по улице 8 Марта, где у нее была дача, как начался обстрел, а потом ее увезли.
— Мы пять суток находились в подвале на переулке Силикатном. Я выбегал, кашу варил в подвале у нас, на буржуйке. 8 собак кормил и 7 кошек. Ну что делать? Алабай высокий соседский, он был в сарае, там зашли солдаты ВСУ. Один раз открыли сарай, выпустили его. Моя жена Наташа нашла его, опять закрыла в сарай. Второй раз выпустили. Я говорю: «Не ходи больше, третьего раза не будет». Потом пес начал к нам приходить, мы кормили его. Я не знаю, там такая собака, как человек. Все понимает. Жалко. Я не знаю, что с ним, я даже с дядей не знаю что.
Здесь он начинает плакать. Почему-то этого сильного, уверенного человека пробило именно на собаке. Про дядю он упоминал до этого — он остался в Артемовске, связи с ним нет. Неизвестно, жив ли он.
Мне неловко. Я вообще чувствую себя здесь вызывающе благополучной среди потерянных людей, лишившихся домов. «Вагнера» вывезли их из-под обстрелов, сохранив жизни. «Военные сказали: «Идемте с нами в подвал», — все повторяет в полубреду Татьяна Михайловна. В пункте временного размещения тепло и спокойно, постоянно привозят еду и гуманитарную помощь, но слишком сильно потрясение, впечатавшееся в этих людей.
Я стараюсь утешить, рассказываю про мариупольцев: «и документы им сделали, и пенсии платят». Они смотрят не на меня, а куда-то назад, где трясется земля.
— Подождите, — говорит мне МЧСница, — сейчас привезут новых беженцев, не уезжайте.