В Мариуполь можно въехать из Донецка через Новоазовск, кружным путем — тогда ты попадаешь в поселок Виноградное, где развернут пункт приема беженцев, а затем — на Левый берег, куда еще прилетают снаряды ВСУ. Или же по прямой трассе, мимо Волновахи — тогда, проехав эвакуационный пункт в Володарском (Никольском), приезжаешь на бульвар Шевченко, к торговому центру «Метро». В этом районе — заметно спокойнее, на улицах немало людей, у самого «Метро» — пункт раздачи гуманитарной помощи. После нескольких визитов на Левый берег мы с волонтером Евгенией Михайловой едем на бульвар Шевченко. Правда, вскоре после Володарского случается непредвиденная остановка: нас тормозят парень и девушка.
— Не подкинете в Мариуполь? — интересуется парень.
Мы с Евгенией переглядываемся.
— Но... зачем?
— Понимаете, мы выехали сюда, чтобы купить продуктов, — бесхитростно поясняют молодые люди. — А назад эвакуационные автобусы не везут. Вот мы и пошли пешком. Так-то нам идти часа четыре, а на машине — 15 минут.
Берем. Ребят зовут Михаил и Влада, они пока не готовы эвакуироваться. Их пожилые родители — мать и отчим Влады, пожилые бабушки — в городе, где еще идут бои. Без них Михаил и Влада не хотят уезжать.
— Как только все это началось, все выносили, абсолютно все из магазинов, — говорит Михаил. — Вполне вероятно, если бы этого не было, то сейчас не было бы такого дефицита. 24 числа Владе позвонил приятель утром, сказал, что ввели войска, мол, собираетесь ли сваливать. Мы говорим: да ладно, что такое может случиться. Вообще надеялись, нас снова все обойдет.
И первую неделю мы жили спокойно. Точнее, четыре дня. Потом начались прилеты. Мы жили на съемной квартире в центре. Там сначала одно окно вынесло, потом остальные повыносило. После обстрела, естественно, очень сильно испугались, побежали к родителям. Родители от центра чуть подальше, но потом туда тоже начались прилеты. Страшно стало. И у нас очень быстро пропала связь. Мы ходили за водой, как и сейчас, ходим на родник, а готовим на кострах у подъездов, как и все.
Из России привозят гуманитарку, но ее не хватает. Например, три дня назад там было 4000 наборов. Потом 3000. Для такого большого города, как Мариуполь, очень мало этого, очень мало. Мы, когда с квартиры родителей уже, получается, перемещались, зашли солдаты, насколько я понимаю, украинские, сказали, что сейчас будет идти тяжелая техника и будут по верхним этажам стрелять. Ну и мы решили не ждать, собрались просто — да и попали под перестрелки. Идем, а там Т-образный перекресток на проспекте Мира, и куда пойти — не знаешь. Чуть впереди едет машина, оттуда стреляют из автомата, мы поворачиваем во дворы. Выходим на пост, там говорят: тут опасно ходить, куда-то прячьтесь. Спрятались в подъезд, там посидели часа полтора. Дальше пошли...
Я понимаю, что странный запах от ребят — это даже не столько въевшаяся за три недели грязь, сколько впитавшийся дым от костров, где они готовят еду. Так пахнет сейчас Мариуполь: гарь и безнадежность.
Мы доезжаем с ними до начала улицы Шевченко. Там дорога перегорожена взорванными машинами: похоже, их нарочно поставили как баррикаду. Влада и Михаил уходят дальше, неся с собой сумки с продуктами. Мы наблюдаем раздачу гуманитарки у «Метро», людей с сосредоточенными взглядами, которые несут пакеты с Z-маркировкой. На клумбе, разделяющей полосы улицы, — свежие кресты. Это люди, которые погибли за три недели мариупольского ада. Их похоронили. На Левом берегу я видела другие захоронения — без крестов, только небольшой холмик в воронке от снаряда; там были похоронены, по словам местных жителей, четыре человека. И еще два тела, замотанные в ковры и оставленные в беседке. У этих мертвых есть хотя бы имена и таблички на крестах.
Мы встречаем местных, которые охотно разговаривают с нами: это 20-летний парень по имени Кирилл, который больше всего переживает, что, закончив четыре курса, теперь не получит диплом, и его отец — Михаил. Михаил ругает украинскую власть — впрочем, ругает всех.
— Это же не власть, это марионетки, — говорит он. — На один день их посадили, чего от них ждать? Ни эвакуацию не смогли обеспечить, ни коридоры.
Впрочем, к ДНР у него тоже нет особых симпатий. Ни к кому нет. Его не интересует политика, его интересует, что его город разрушен.
— А вы чего так машину бросаете? — говорит он напоследок. — Осторожнее.
Логично, понимаем мы.
Люди здесь разные. Не такие, как на Левом берегу: там они сбиваются осторожно у подвалов, куда прячутся, когда грохот в небе начинает нарастать. Здесь они ходят открыто. Первичный стресс прошел, и началась вторая стадия — иногда она переходит в агрессию. Так происходит, когда моя коллега начинает расспрашивать людей у подъезда, готовящих еду на костре, чем они занимаются.
— А ты откуда такая чистенькая приехала? — злятся они.
Их можно понять. Всех можно понять.
Но есть и другие. Так, мы встречаем двух мужчин — оба они тоже Михаилы, похоже, это имя популярно в городе Мариуполе. Они охотно отвечают на вопросы и тоже предостерегают, чтобы мы вели себя осторожно.
— Как к вам относятся военные армий ДНР и РФ? — спрашиваю я.
— Да как к своим. Дают гуманитарку, воду. Рассказывают, якобы кладут мордой в пол — неправда. Как со своими — мы с ними кофе пьем, — улыбаются они.
Другая и 82-летняя старушка Надежда Александровна, которая из скудной гуманитарки и старых запасов выкраивает немного еды, чтобы накормить уличных котов во дворе.
— Они же все живые, тоже кушать хотят. Я с детства животных люблю, — простодушно говорит Надежда Александровна.
Мы привезли с собой и еды для людей, и кошачьего корма — для помощи животным. Нагрузив три пакета этим добром, мы помогаем затащить сумки на пятый этаж к Надежде Александровне. В ее квартире темно: окна выбиты взрывом, а на улице еще стоят холода. Поэтому выбитые проемы она завесила коврами.
По соцсетям распространяются сообщения: дескать, кум двоюродной подруги слышал своими ушами, как мариупольские беженцы в Донецке пели гимн Украины. Эти сообщения обладают признаками фейков: очевидец — всегда кто-то третий, никакой конкретики и привязки нет; и, скорее всего, рассчитаны они на то, чтобы озлобить людей против мариупольцев, вызвав тем самым социальный взрыв, который может привести к трагическим последствиям. Никто из людей, с которыми мне пришлось говорить в Мариуполе, не высказывал проукраинских взглядов: людям в такой катастрофической ситуации просто не до политики. Они озабочены тем, чтобы выжить.
Тех, кто хочет уехать и имеет такую возможность, вывозят и расселяют в Донецке или Ростове (не в лучших условиях, прямо скажем, — в каких есть, в Донецке, например, в школах). Тем, кто выбрал остаться в городе, стараются оказать гуманитарную помощь (ее отчаянно не хватает, поэтому частные гуманитарщики тоже стараются помочь, чем возможно). Тысячи людей еще остаются в заложниках у нацбатов и выехать попросту не могут. Это трагедия, это огромная трагедия, и те, кто пытаются использовать этих несчастных людей, чтобы вызвать их на конфронтацию с дончанами и россиянами, — преступники и, скорее всего, находятся они не в Донецке, а в Киеве.
А этим несчастным людям, город которых стал плацдармом обезумевших националистов, нужны помощь и участие.